Ваш черёд блеснуть умом!
Десятки тысяч вопросов и игроков ждут вас в викторине "Поумничай!"
Деньги

Любовь Казарновская: «Лучше нас торгуются только итальянцы!»

Любовь Казарновская: «Лучше нас  торгуются только итальянцы!»

#45360# Viva la Diva! Мегазвезда мировой оперной сцены может позволить себе припоздать на интервью: «Ой, извините, вчера друзья подарили полуторамесячного йоркшира — вот такусенький, с полварежки! Так он плачет и плачет, замучились с ним…» Она может позволить себе прийти без тени косметики на лице: нет нужды никому ничего доказывать — все уже доказано. Но даже у мега-звезды, если она живет на два дома — в Москве и в Германии, не получается быть выше сравнений: «Помилуй Бог, это мыслимо?! Здесь я за 47 рублей беру литр порошкового молока, а там за 18 в пересчете на наши деньги — литр молока из-под коровы! Это что здесь за цены и как с ними можно жить?!»

Итак, Любовь Казарновская — «самое обольстительное сопрано мира», по мнению журналистов, размышляет о том, как жить с такими ценами, нужен ли брачный контракт, как спасать российское элитное искусство… И о многих других сторонах нашей действительности.

Семейный бюджет: Любовь Юрьевна, известно, что оперные певцы в России сейчас не просто меньше эстрадников получают — многие просто бедствуют. Но возможно ли делать какие-то сравнения с эстрадниками, ведь классика — это предпочтение избранных, стадионы не соберешь… Хорошо вам, вы имеете возможность зарабатывать и за границей, и дома. А как осудить молодые оперные таланты, которые едут петь за границу исключительно ради денег?

Любовь Казарновская:
Больной вопрос. Да, до 90-х годов, когда Большой и Мариинский театры были на госдотации, оперные певцы зарабатывали прекрасно. Советский Союз правильно проводил культурную политику, поэтому оперные певцы, особенно высшего эшелона, получали зарплату генерала в Генштабе.

СБ: Вы успели пожить на зарплату генерала?

ЛК: Последние два года до перестройки в Мариинском я получала 500 рублей. Роскошная зарплата при средней по стране в 90–120 рублей. Темирканов сделал такие оклады ведущим солистам. Востребованность у нас была невероятная! Колонный зал Дома Союзов, Октябрьский зал, Большой зал консерватории были наполнены настоящими, большими исполнителями, и деньги за свои выступления они получали адекватные. Пусть это были не западные гонорары, какие получали Мария Каллас и Рената Тибальди, но ведь и цены в Советском Союзе были сопоставимы с зарплатами артистов! Билет в первые ряды партера Большого зала консерватории стоил 2 рубля 50 копеек, и сходить на концерт могли все, кто хотел. Сегодня аренда Большого зала консерватории стоит 20 000 долларов. Значит, цены на билет должны быть от 5000 до 100 000 рублей. Кто может себе это позволить?

Да, гонорары оперных сегодня абсолютно несопоставимы с теми, что платят эстрадникам. Раньше оперные звезды зарабатывали колоссальные деньги наравне с эстрадниками. Атлантов, Ворошило, Архипова, Образцова — все они получали громадные деньги. Один гастрольный тур по городам Сибири — и можно было купить квартиру в Москве. А в начале 90-х театры лишили госдотаций. И чем может зарабатывать сейчас тот же Большой театр? Долгосрочные ремонты, какие-то хозяйственные дела… Схем много, и все они работают, другого выхода нет. Сбита вся советская система, когда элитные специалисты получали адекватную зарплату.

СБ: Но оперные действительно не соберут стадион, как эстрадники. Опера — искусство элитное, а элиты не может быть много. И что же делать?

ЛК: Да, сейчас у нас принято говорить, что настоящее искусство — это прорва, в которую сколько ни вкладывай, отдачи не будет. Неправда! Почему Савва Иванович Мамонтов, который вложился и сделал частную оперу, сумел перекрыть кислород императорским театрам? У него почитали за честь работать Шаляпин, Бенуа, Нежданова. Потому что он грамотно выстроил схему работы театра. При разумном построении дел опера может приносить огромные доходы. Так, как приносит огромные деньги на Западе. Посмотрите: эстрада у нас сегодня поддержана со всех сторон федеральными телеканалами. Серьезное же искусство — классика не поддержана никем. Дурновкусие забило людям головы. Если срочно не принять меры, все это погибнет безвозвратно!

СБ: Вам не чужда благотворительность. Кого и что вы считаете необходимым поддерживать собственными деньгами?

ЛК: Опять же, моя боль — российская опера и русские традиции камерного исполнительства. Делаю то, что в моих силах, чтобы не дать этому погибнуть. Провожу за свой счет регулярные мастер-классы с выдающимися мастерами мирового оперного искусства для наших молодых перспективных певцов. К нам приезжали гениальный тенор Бергонци, Рената Скотто, старший концертмейстер Метрополитен-опера Джоан Дорнеман — пианистка Кабалье, Паваротти и Доминго. Это очень недешево, к примеру, Рената Скотто берет за двухчасовой урок 300-400 евро. Я считаю, что это необходимо: ария, спетая певцом до урока с Мастером и после, — небо и земля.

Что еще? Недавно сделала за свой счет фильм «Великие певцы России от Шаляпина до наших дней». Такие имена, как Нежданова, Лисициан, Козловский, Лемешев, миру ничего не говорили. Этот пласт нашей культуры вообще выпал. Западная публика, купив это видео, была потрясена: какая же серьезная вокальная школа была у вас! «Нью-Йорк Таймс» писал: «Мы никогда не думали, что настоящая итальянская школа была сохранена именно в России благодаря железному занавесу!» Кроме того, мы с Робертом занимаемся продвижением наших молодых талантливых певцов в мировое, что называется, пространство.

СБ: Вы выросли в московской генеральской семье. Потом ваш талант дал возможность хорошо зарабатывать, да и замуж вы вышли за человека небедного. То есть нужды не знали.

ЛК: Не совсем так. Потому что на одной папиной зарплате, хоть и генеральской, было пять неработающих женщин: его мать, тетка, моя мама, нас две сестры — школьница и студентка. Мне в Гнесинке сказали: семья у тебя не самая бедная, будешь отдавать свои 35 рублей стипендии неимущим сокурсникам. И я отдавала. Так что дом держался благодаря маме, которая гениально вела семейную кассу. Она умела кашу из топора сварить! При жесткой экономии в холодильнике всегда были суп, второе. И нас, детей, этими проблемами никогда не грузили. А бабушка потрясающе шила. Из копеечного ситчика она мастерила нам с сестрой такие платья — загляденье!

Нет, мы не шиковали. Я, например, спала на раскладушке в коридоре. У нас за окном было открытое метро, поезд через каждые три минуты стучал так, что ночью мне приходилось затыкать пальцами уши, чтобы уснуть. И маме сказали: чтобы Любе не испор-тить слух, переложите ее куда-нибудь. И меня «переложили» на раскладушку в коридор. И первая зарплата моя была всего 100 рублей. Так что я видела мир без «розовых очков».

СБ: Уехав с мужем в Австрию, вы, наверное, увидели ментальную разницу в отношении к деньгам?

ЛК: Когда я встретила Роберта, я была уже состоявшейся оперной певицей, у меня за спиной было девять лет карьеры, цену деньгам я знала и конечно эту ментальную разницу увидела. Она была во всем абсолютно! Мне, выросшей в Советском Союзе, были странны какие-то вещи. Например, то, что я начала работать после окончания консерватории, а Роберт — с первого курса университета. Там родители говорят так: все, мы тебя выучили в школе, ты поступил в институт, оплачивай свою учебу сам. И молодые люди работают, где могут: ночными портье, мойщиками самолетов, швейцарами. А у нас родители говорили: успеешь еще, наработаешься! Но знаете, отношение к жизни, да и к учебе, когда ты зарабатываешь сам и оплачиваешь уроки тобой заработанными деньгами — ой, это совсем другое! Ценишь каждую минуту урока!

СБ: Был в вашей жизни гонорар, который запомнился больше всего? Может, самый крупный?

ЛК: Знаете, не всегда гонорар в денежном эквиваленте равняется тому кайфу, который ты получаешь от работы. Например, на первом моем большом выступлении в Европе по приглашению Герберта фон Караяна я должна была петь «Реквием» Верди. А получилось, что я пела «Реквием» в его память: он умер буквально за несколько дней до концерта. Я пела, а зал стоял и плакал. Я тогда была начинающей певицей с очень и очень скромным гонораром. Но то выступление без аплодисментов в Зальцбурге не забуду никогда. А были спектакли, где я получала сумасшедшие деньги, как самые большие звезды мировой оперы. Но я их не помню, настолько они были серые, с блеклой режиссурой. Так что денежное наполнение гонорара не всегда соответствует душевному его наполнению. Вообще, деньги — это очень большая ответственность. Нельзя служить Богу и мамоне. Если твоя творческая энергия направлена на служение мамоне, на обогащение, то она тебя покинет.

СБ: Известная прочность вашей семьи базируется на том, что ни вы, ни муж не отчитываетесь друг перед другом в заработках и тратах или же, наоборот, на полной открытости и подотчетности друг другу?

ЛК: У нас общий бюджет. И знаете, у нас, в отличие от многих смешанных семей, нет брачного контракта. Мы с Робертом этот вопрос даже никогда не обсуждали. Для меня брачный контракт — это знак недоверия. Это голливудские звезды брачными контрактами «пилят» миллионы и выстраивают личные отношения по-деловому. О какой любви в таких отношениях может идти речь?! Для меня семья — это полное взаимное доверие. Это один кошелек, один счет, полная открытость и прозрачность. Мы с Робертом оба досконально знаем, какие деньги у нас в наличии и как мы их тратим. Я считаю, что только так и должно быть.

А если начинаются какие-то тайные карманы и тайные счета, значит вы не доверяете человеку, который рядом с вами. И тогда это уже не любовь, а деловые отношения, упакованные в коробку под названием «семья». Так что у нас никогда не возникало каких-то денежных недоразумений. Надо было — мы оба включались, впрягались, брали дополнительные контракты и зарабатывали деньги. Я считаю, это очень важно. Могу сказать, что если бы я только узнала, что Роберт проводит какие-то денежные операции без меня, открывает какие-то тайные счета на случай «а вдруг развод!» — все, он для меня как личность умер бы.

СБ: Странно… Ведь западный, европейский менталитет в этом плане совсем другой.

ЛК: Это так, но Роберт вообще человек особый. Он настолько развернул вектор своей жизни на меня, стал для меня таким крепким, надежным плечом, что ни разу не появилось ни намека на то «а почему это должен делать я, когда есть ты?!» Я не видела от него проявлений эгоизма даже в мелочах. Даже в том, кто должен вставать ночью к ребенку. Да кто первым проснулся — тот и встанет! И во всем так. То есть я поняла, что рядом со мной настоящий друг, единомышленник, который до такой степени ничего от меня не скрывает, что и мне самой совершенно ничего не захотелось от него скрывать. Даже самые больные вопросы мы обсуждаем друг с другом очень откровенно. Это и называется семья. А не два индивидуума, которые встречаются в одной постели и на одной кухне.

СБ: Вы с мужем оба — люди искусства и зарабатываете неплохо. Хватает ли вам собственных знаний и интуиции, чтобы грамотно распорядиться заработанным, или же вы можете прибегнуть к помощи финансовых консультантов? Говорят, что великий Паваротти умер чуть ли не в долгах, по крайней мере какая-то страшная неразбериха была с его деньгами, наследством…

ЛК: Там не долги были. Он просто не платил налоги. Он ведь оставил огромные деньги — 500 миллионов долларов. Уж там с консультантами или без, только он обошел налоговые системы в Германии и в Италии. Поэтому, когда его жена увидела сумму иска, то поняла, что она останется без штанов…

У меня гонорары не такие, поэтому я распоряжаюсь ими сама, без консультантов. Мне хватает их на безбедную жизнь, на помощь маме Роберта. Она пенсионерка, живет в Вене. Когда мы куда-то едем и хотим ее пригласить, мы проплачиваем все ее расходы. Мы так решили, что своим родителям обеспечиваем все, что в наших силах. И делаем это с удовольствием.

СБ: В чем заключается финансовое воспитание вашего сына? Осознанно ли оно проводится или спонтанно, скажем, личным примером?

ЛК: На обычное его образование — да, денег уходит очень много. Сейчас Андрею 15 лет, и я хочу, чтобы он вырос не просто музыкантом, но разносторонне образованным человеком. Поэтому у нас и три иностранных языка, и карате, и многое другое. Ведь, что ты в ребенка вложишь, то он тебе потом в жизни и отдаст. Не в плане материальном, а в самом главном — в плане состоявшейся личности.

А финансовым образованием — нет, пока не занимаемся. Сейчас деньги для него абсолютно абстрактная категория. Например, он говорит: «Мам, мне нужно 100 рублей на мобильный». И так каждый день. Я ему говорю: «Слушай, ты уже дороже нас семейной казне обходишься!» Привели ему статистику: в Германии детям на карманные расходы положено давать 23 евро в месяц. Вместе с подарками на дни рождения, Рождество, Новый год и так далее получается примерно 100 евро, то есть где-то 3600 рублей. Роберт абсолютно прав в том, что пора его потихоньку приобщать к финансовой грамотности, вгонять в рамки экономии. Чтобы он хотя бы был в курсе цен! А то для него 100 рублей не деньги. Да и летняя подработка, если, допустим, он хочет дорогие джинсы, тоже дело хорошее в перспективе. Я — за.

СБ: Свои средства вы доверяете российским банкам или европейским?

ЛК: Знаете, если размещать счета, то я предпочитаю европейские банки, пусть даже аккредитованные в России. Потому что у меня слишком силен иммунитет, полученный после дефолта 98-го года, когда мои близкие, скопившие какие-то небольшие суммы за трудовую жизнь, остались у разбитого корыта. И столько я слышала подобных примеров, что чувство доверия в этом плане атрофировалось полностью. Все-таки в Европе, даже в случае каких-то пертурбаций, есть гарантия того, что клиент останется при своем интересе и деньгах. У нас таких гарантий пока я не вижу.

Да и магазины предпочитаю не московские. Ценовая политика в Москве выстраивается непостижимым образом, особенно в центре города. Я прихожу в гастроном «Новоарбатский» — там цены каждый день разные. Спрашиваю: «Да что у вас творится-то?!» Мне объясняют: «А руководство магазина говорит, что в центре живут люди, которые могут себе позволить не задумываться о ценах на продукты, не говоря уже о промтоварах…»

СБ: Я слышала, что, как у тех людей, которые якобы могут позволить себе не думать о ценах на продукты, у вас тоже есть одна слабость, за которую вы заплатите любые деньги…

ЛК: Обувь! Просто есть фирмы-изготовители, чьи туфли надеваешь на ногу — и ощущение такое — вне зависимости от высоты каблука! — что ты в домашних тапках. Я сейчас стала очень чувствительна к высоте каблука и качеству обуви. Если я целый день должна бегать на каблуках, у меня устают ноги. Меня в этом плане устраивает обувь от «Сальваторе Феррагамо». Изумительная выделка, покрой и колодка. Но — не любые деньги, нет. Разумные.

СБ: И покупаете «там», потому что «здесь» цены на это дело в самом деле запредельные…

ЛК: Конечно. Я на днях была в Мюнхене: распродажа летней обуви от «Сальваторе Феррагамо» со скидками 70–75 процентов! Роскошные сапоги с инкрустацией можно купить за 100 евро! А здесь мы ехали на днях по Москве на машине и слышу, объявляют: «Детский мир» к новому учебному году предлагает кожаные туфли для мальчика от фабрики «Скороход» — от 1300 рублей… Это больше 50 долларов. 50 долларов для мальчика?! В Вене, Милане вы идете в хороший магазин и покупаете за 20 евро супер-обувь ребенку — и это считается неслыханным расточительством! Я не говорю уже о продуктах питания. За порошковое молоко я здесь плачу 47 рублей. Там — 50 центов, то есть 18 рублей за литр шикарного молока из-под коровы. А козий сыр, к которому здесь вообще не подступиться? Страшные деньги! Козий сыр в Германии местного производства — 2,5 евро за кило. Несопоставимо!

Цены на квартиры, опять же. Моя приятельница сейчас покупает квартиру в шикарном доме в центре Мюнхена — 350 000 евро. Это равно стоимости квартиры в Бирюлево–Коньково… Ну?! Что тут скажешь…

СБ: Торгуетесь когда-нибудь? Умеете?

ЛК: Умею. И торгуюсь.

СБ: Наверное, муж научил?

ЛК: Кого, меня?! Хо! Да это я его научу! У них вообще не принято торговаться. Это Италия торгуется самозабвенно и с кайфом. Испания — да. Арабские Эмираты — да. Но не центральная Европа. В Австрии попробуй, поторгуйся! Они сворачивают товар — и в сторону: нет, до свидания. Я помню, зимой, году в 1998–1999-м пошли мы с Робертом в Москве на рынок. Мороз 35 градусов. И я вижу — дядька продает шикарную бруснику в ведерке. Говорю: «Сколько?» Он: «400 рублей». Я: «Помилуй Бог, о чем вообще речь, какие 400?!» Он: «Ну, сколько хотите?» Я: «320». Он: «350…» Роберт говорил потом: «Я уже отмерзших ног не чуял, а ты все стояла и торговалась!» Не-ет, в умении торговаться — куда им до нас! Пожалуй, только арабы да итальянцы посильнее будут!

Беседовала Елена ВОРОНЦОВА
Источник: © Семейный бюджет, 2008, № 10

Количество просмотров: 11474
Погода в Москве

ясно  -4oC

 

ясно

Гороскопиум

Loading...
 
Знаете, что думают о Вас ацтеки или друиды
  
 
 
В верх страницы В конец страницы